"Отступник" Джека Лондона поражает прежде всего пронизывающим и в то же время хладнокровным описанием последовательного и монотонного порабощения бездушной промышленной системой человека - даже не человека, а ещё только человечка. Во времена социализма, точнее, того, что выдавалось за социализм, "Отступника" в нашей стране именовали не иначе, как лучшей иллюстрацией к словам Маркса об "искусственно производимом превращении незрелых людей в простые машины для фабрикации прибавочной стоимости" ("Капитал", т. 1). Действительно, замечание верное - достаточно привести несколько цитат из самого рассказа: "из образцового рабочего он превратился в образцовую машину"; или: "…он достиг совершенства машины. Все лишние движения были устранены"; вот немного жёстче: "фабричный горн давно переплавил его плоть в идеальную машину"; а вот совсем уж фатально: "машины, можно сказать, вросли в него". Ну что ж, почему бы и не Маркс? В конце концов, Джек Лондон, как известно, был слишком тесно связан с социализмом: в восемнадцать лет он познакомился с "Манифестом Коммунистической партии" Маркса и Энгельса, в девятнадцатилетнем возрасте вступил в Социалистическую рабочую партию, и вышел из неё лишь незадолго до смерти. Таким образом, из отведённых ему сорока лет он чуть больше половины отдал делу социализма.

Критики и литературоведы советских времён при обсуждении "Отступника" на Марксе и останавливались. Вообще, в те времена этому рассказу старались не уделять какого-то особого внимания, он даже в издававшиеся сборники произведений Лондона входил не так уж и часто. Потому что одно дело столь угодная "академистам соцлагеря" критика "фабрикации прибавочной стоимости", а другое - смысл рассказа, его финал, завуалированный призыв, содержащийся в нём. Социалистической идеологии никак не могло прийтись по нраву, что маленький герой рассказа вовсе не стал, как это следовало бы ожидать от автора-социалиста, революционером или кем-то вроде этого. Несомненно, идеологии красного цвета больше пришлось по вкусу, если бы маленький герой поднял, скажем, "заранее обречённый на полнейший провал" бунт и в ходе его трагически погиб. Вот это была бы настоящая, "без мудрствований" критика капитализма и его режима, вот это была бы подлинная иллюстрация "трагедии рабочего человека в капиталистическом обществе". Но ничего подобного Лондон не написал. И хотя маленький Джонни всё-таки взбунтовался - взбунтовался он "как-то не так": он просто всё бросил и отправился странствовать неведомо куда. Социалистической идеологии такой бунт, разумеется, угодить не мог - при своей кажущейся оппозиции капитализму социализм подобно ему требует от своего человека работы, и ещё раз работы. Только вместо "капитала" здесь "светлое будущее", а так - всё то же требование работать как можно лучше и как можно больше.

В оригинале рассказ Лондона называется "Apostate". Тонкость этого английского слова состоит в том, что означает оно как "отступника", так и "предателя". "Предатель", конечно же, не совсем тот, что выражается словами "traitor" или "betrayer" - "apostate" по сравнению с ними термин более или менее лояльный, - но "предатель" в нём всё-таки есть, и деться от этого некуда. Это для стороннего наблюдателя, коим и является читатель, особенно если он по своему социальному положению далёк от жизненных условий Джонни, это для него маленький герой может быть назван гордым и нонконформистским словом - "отступник". А для семьи бунтаря, для тех, кто возлагал надежды на деньги, что заработает он в будущем, в конце концов, для той рабочей среды, в которой появился на свет и вырос Джонни - для всех них он является безусловным предателем. Как же иначе?

Клеймо "предатель" задействовано здесь не просто так. Со знанием дела. Дело в том, что "Отступник" - не что иное, как автобиографичный рассказ, тонким намёком на что является уже имя главного героя - Джонни (Johnny), которое есть дериват настоящего имени писателя - Джон (John), как, собственно, и его псевдоним Джек (Jack). Конечно, рассказ всё несколько усугубляет (взять хотя бы то обстоятельство, что Джонни был проглочен "индустриальным монстром" в семь лет, тогда как Джек - "лишь" в четырнадцать), но в общем и целом он довольно точно описывает ситуацию, которою довелось пережить самому Джеку Лондону. Когда писатель пробивал себе дорогу на литературный Олимп, издатели отвергали его произведения - потому что им не нужна была "правда жизни", ведь они хорошо знали, чем следует потчевать своего читателя. Но Лондон за некоторыми досадными исключениями в своей писательской деятельности всегда был исключительно реалистом. И реализм "Отступника", благодаря которому рассказ и оказывает такое воздействие на читателя, - выстрадан, иначе и не скажешь. "Отступник" является настолько личным произведением, настолько полностью лондоновским, что даже один из его биографов для описания сцены сборов юного Джека на работу приводит почти один к одному начало "Отступника"¹. Пускай страдания юного Джека не сравнимы со страданиями Джонни, но и их хватило, чтобы много позже Лондон говорил, что он "не знал детства" ². А эпитет "рабочая скотина", применённый в рассказе по отношению к Джонни ("это была рабочая скотина, лишённая всякой духовной жизни"), Джек в своё время применил и к самому себе - с той лишь обнадёживающей разницей, что определение это было опорной точкой мрачного риторического вопроса: "В том ли заключается смысл жизни, чтоб стать рабочей скотиной?" ³

Итак, отступник - это сам Лондон. И предатель - это тоже Лондон. То, что с позиций рабочей среды, к которой по происхождению и по, казалось бы, предопределению судьбы, принадлежал Лондон, он является предателем, очень хорошо показано в автобиографическом "Мартине Идене". Разумеется, когда к нему (Идену, т. е. самому Лондону) всё-таки пришёл успех, все его близкие и знакомые стали гордиться и восхищаться им, нахваливать его и всё такое прочее, но пока он пробивался в журналах и изданиях, пока его творческие усилия не приносили видимых (финансовых) успехов - тогда он был презираем и отвергаем своими "соплеменниками". Он был для них лентяем и никчёмным человеком. Вместо того, чтобы работать (как все!), он изводит по чём зря груды бумаги. Он отступился от них и от их незыблемых принципов, и потому он - предатель.

Сделаем всё-таки одно радикальное уточнение: называть Лондона предателем по отношению к собственно рабочему классу, по отношению к своей среде - это, мягко выражаясь, заблуждение. Даже будучи состоятельным человеком, владея обширными землями и т. д., Джек оставался в прямом смысле слова другом рабочих, тружеников, всех простых людей. Лондон "предал" не их. Лондон "предал" то, что было вбито им в головы - и вбито, между прочим, как "власть имущими", так и ими же самими. Вбито чередой многих поколений. Вбито основательно, без всякой надежды на какую-то реформу или ревизию.

Определимся однозначно и категорично: "Кто не имеет двух третей своего дня для себя, тот - раб" ⁴. Ницше. Длина раб-очего дня подавляющего числа раб-отающих людей в соответствии с этим приговором приводит нас к безрадостной констатации господства рабства во все времена, в т. ч. и в наши дни. Разумеется, можно говорить о том, что во время раб-оты раб-отающий человек за-раб-атывает средства на своё    с у щ е с т в о в а н и е .

Но ведь раб - тот самый раб, образ которого сформировали у нас в школьные годы на уроках истории древнего мира - он тоже раб-отает, чтобы обеспечить своё    с у щ е с т в о в а н и е .    Разница между валящимся с ног рабом в рваной набедренной повязке и более или менее упитанным рабом с современного завода или офиса иллюзорна. Она хорошо замаскирована - припорошена "социальными благами", подкрашена "гуманистическими идеалами" и, разумеется, подслащена возможностью "подняться выше". Но достаточно попросить современного человека честно ответить на вопрос,    д е й с т в и т е л ь н о    ли он любит свою работу - и всё встанет на свои места.

Когда работа действительно любимая, когда (как бы банально это не звучало) в неё можно вложить душу, когда испытываешь радость от рождающегося из твоих рук - это уже не работа, это уже творчество. Пускай это снова звучит несколько высокопарно. А творчество, как известно, оно освобождает. Но когда раб-ота нелюбимая, когда морщишься, а то и вовсе тошнота подступает к горлу при одной только мысли о ней - это уже рабство. Даже если зарплата у раба "внушительная", "солидная". Ибо только в рабстве раб-отают с отвращением, насилуя себя, только в рабстве раб-отающий систематически нетерпеливо поглядывает на часы - "Долго ли ещё мне торчать здесь?", только в рабстве раб-отник использует любые возможности отлынивать от работы - можно почаще устраивать перекуры, можно подремать тайком, можно покопаться в интернете и т. д. Такая раб-ота освободить, разумеется, никак не может. Надпись на воротах Аушвица: "Arbeit macht frei" - "Работа освобождает" - это циничный юмор людей (не все, справедливости ради, называют их людьми), хорошо разбиравшихся в этом вопросе.

Раба распознать очень легко: раб-оту свою выполняет он с ненавистью. Ненависть - обязательная составляющая его бытия, всё пропитано у него ненавистью. Но во время раб-оты она напоминает о себе больше всего и чаще всего. Особенно хорошо это заметно по людям, чья работа связана с обслуживанием других людей или просто с контактом с большим количеством людей: с ненавистью бросают на прилавок спрашиваемый тобою товар, с ненавистью метут у тебя под ногами на привокзальной площади, с ненавистью ставят печать на справке, уведомляющей, что ты не состоишь на учёте там-то и там-то. Не приведи господь такому раб-отнику почувствовать, что у тебя есть хоть на чуть-чуть, но всё-таки больше поводов радоваться жизни! Ненависть низкая и бессильная, переплетённая с чёрной завистью. Раб ненавидит свою работу беспредельно, но делать её он будет всё равно. Потому что он раб. Раб может сознавать, что жизнь его лишена смысла, что он - рабочая скотина, но он всё равно будет выполнять свою работу. Потому что он раб.

…Потом у этого гипотетического опрашиваемого человека следует спросить, есть ли действительно какой-то смысл в том, что бóльшую часть своего осознанного (т. е. вне области сна) времени он отдаёт кому-то (или чему-то) другому? Ну, кроме уже упомянутой необходимости зарабатывать средства на своё    с у щ е с т в о в а н и е ?    Смысл, окажется, кроется в досуге, и в подавляющем большинстве случаев мы столкнёмся с ситуацией, когда будет упомянуто слово "оттянуться" - т. е. "отдохнуть как следует". "Мы хорошо поработали, теперь мы хорошо отдохнём", - что-нибудь в таком духе. Раб-очая неделя представляется таким образом изнурительным ожиданием (за-раб-отанного) отдыха. Многие свято верят в то, что ради предикатов "оттянуться" или "оторваться как следует" есть смысл "горбатиться", "вкалывать". Слово есть такое - "зато": вкалываю, зато оттягиваюсь. Т. е. отдыхаю как следует. Железная логика. Делу - время, потехе - час. Такова сущность любой раб-оты, будь то рабовладельческий строй или развитой соци/капитализм, будь то ковыряние мотыгой или бухгалтерские расчёты при помощи компьютерной программы.

Мы не совершаем сейчас никакого открытия. В большей или меньшей степени всё только что изложенное прекрасно осознаёт каждый раб-отающий человек. В этом не может быть никаких сомнений: если человек, отдохнувший "как следует", говорит, что он "наконец-то почувствовал себя человеком" (даже если, как это ни забавно, при этом он напивался до скотского состояния), то этот человек прекрасно осознаёт, и что есть его раб-отата, и кто он такой на самом деле. Это знают все. Сознаются не все. Желания, действительно, мало сознаться в собственном рабстве. Нет никакого желания расписываться в том, что ты вынужден делать не то, что хочешь, а то, что (якобы) "нужно", то, что ты (якобы) "должен". Но, какие бы этажи моральных и этических проповедей ни нагромождались друг на друга, человека никогда не разубедишь, что его желание - это и есть он сам, а его т. н. "долг" - это нечто    н а в я з а н н о е    и з в н е .    Это чуждое ему. Жить "долгом" - это значит быть чем-то (семьёй, коллективом, доктриной и т. д.) проглоченным, это значит не быть самим собой. И когда человек не является самим собой, когда он всецело зависит от чего-то внешнего и чуждого - нет для него вопроса неприятнее, чем "а в чём, собственно, смысл жизни?" "В том ли …, чтоб стать рабочей скотиной?" Отсюда, в свою очередь, из этого упорно отталкиваемого осознания бессмысленности своего существования, и следуют все конфликты и "неурядицы" как внутри самих людей, так между ними: начиная от стычек (типа "грызня") в общественном транспорте и заканчивая межнациональными конфликтами. Того же, в общем-то, типа.

А всё потому, что в описанном Ницше сражении "Du sollst" (Ты должен) оказалось сильнее "Ich will" (Я хочу)⁵. Полный разгром: "Ich will" не имеет право на существование, только "Du sollst" - и ничего более. Эта истина принята, похоже, уже всеми - принята и возведена в принцип. Точнее - в фетиш. В итоге человек покорно следует на раб-оту. "И эта покорность … так же страшна, как и школа, где его этому обучали", - это, впрочем, сказано о Джонни, т. е. случай всё-таки крайний. Но любой человек, имеющий понятие о раб-оте, поймёт, о чём идёт разговор.

Русский язык, пожалуй, единственный язык, в котором слово "работа" и слово "раб" - однокоренные. (Не отсюда ли, кстати говоря, та самая "русская лень", порицаемая всеми, в том числи и нами самими? Или, наоборот, следствие этого? И не связано ли это напрямую с "загадкой русской души", "русской метафизикой"?) Так что, особой нужды в нагромождении каких-то философских спекуляций, призванных показать рабскую сущность раб-оты, нет. Единственное, что нужно категорически отгородить от этого определения: работа может быть творчеством, но тогда это уже не раб-ота.

"В человеке    т в а р ь    и    т в о р е ц    соединены воедино: в человеке есть материал, обломок, глина, грязь, бессмыслица, хаос; но человеке есть также и творец, ваятель, твёрдость молота, божественный зритель и седьмой день - понимаете ли вы это противоречие?" ⁶ Разумеется, это снова Ницше. Кто же ещё. Глина (Lehm) - материал податливый. Из неё получаются послушные големы, молча выполняющие порученную им работу. А вот твёрдость молота (Hammer-Härte) - из этого раба никогда не сделать. Творческий человек свободен, и свободу свою он ни на что не променяет (если он, конечно же, истинный творец). Глина - это "Du sollst". Молот - "Ich will".

Другое дело - почему же одни становятся рабами, а другие - нет? Ведь, если тварь, в смысле - креатура (Geschöpf), и творец (Schöpfer) заложены в каждом человеке, то у всех нас равные возможности - как превратиться в глиняную тварь, так и стать твёрдым как молот творцом! Вот на самом деле "вопрос вопросов". Почему один может, а другой - нет? Почему, будучи равными по соединению в себе "твари" и "творца" все люди, тем не менее, являются неравными? Почему одни хотят и в конце концов могут, а другие - только хотят (что, разумеется, не есть подлинное "Ich will")? И виновны ли эти другие в том, что они не "могут"? И если они "виновны" - то почему? За что? Поток всех этих бесконечных и, в общем-то, бессмысленных "почему", порождаемых "вопросом вопросов", можно перекрыть только беспощадным и фаталистическим "ответом ответов": каждому своё. "Jedem das seine" - мы уже говорили, что авторы слоганов над воротами концлагерей разбирались в этом вопросе. Каждому своё.

И всё-таки - творец ("Ich will") заложен в каждом, так что судьба каждого человека - только в его руках. Если есть глина ("Du sollst"), то она обязательно должна стать материалом для лепки. Только необходимо не допустить, чтобы кто-то другой стал её повелителем, чтобы кто-то другой положил её на свой гончарный круг и начал мять её в соответствии со своими замыслами. Глина должна принадлежать своему творцу - тому, с кем она со-существует с самого начала ("В человеке    т в а р ь    и    т в о р е ц    соединены воедино"). Только ему она должна принадлежать. "Du sollst" должно иметь право на существование лишь как вассал "Ich will", "Du sollst" должно быть лишь эхом "Ich will". Если же глина принадлежит другому - тому, кто не имеет на неё абсолютно никаких прав, и кто, остервенело меся и рвя её, испытывая радость от покорения другого создания, - тогда и жаловаться уже не надо. Поздно. Сам виноват, что прозевал свою глину. Выполняй свою раб-оту и не отвлекайся.

"…Когда сумерки сгустились в ночную тьму, к станции с грохотом подкатил товарный состав. Пока паровоз перегонял часть вагонов на запасной путь, Джонни подкрался к поезду. Он открыл дверь пустого товарного вагона и неуклюже, с трудом забрался туда. Потом закрыл за собой дверь. Паровоз дал свисток. Джонни лежал в темноте и улыбался". Мы не знаем, кем станет Джонни, мы только видим, что он счастлив, и что раб-отать он больше никогда не будет: "Теперь я ничего не буду делать" (Jes' ain't goin' to do nothin'). Но ведь Джонни - это сам Лондон (всё тот же биограф описывал начало бродяжнического периода в жизни писателя этими же словами из "Отступника"⁷). А его "ничего не буду делать", как известно, не означает    в о о б щ е    н и ч е г о    н е    д е л а т ь    -    "бездельником" Лондон так никогда и не стал - дело ограничилось лишь более или менее продолжительным периодом бродяжничества. Поставленное в самом начале писательской карьеры решение выдавать каждый день по тысяче слов (начисто!) и фанатичное - иначе и не сказать - придерживание этой нормы всю жизнь - это можно назвать как угодно, но только не бездельем. Лондон-писатель всегда работал, работал как вол. Именно работал, но не раб-отал. Его "стахановские" методы работы были "Ich will", но не "Du sollst".

Кстати, о Стаханове и стахановском движении. Вряд ли стоит сомневаться в том, что на трудовой подвиг всех этих людей подталкивало "Ich will", а не "Du sollst". Старые кадры кинохроники, годов 30-х: из шахты поднимаются усталые, чёрные от угля шахтёры. Каждый из них выполнил с десяток, а то и больше дневных норм. Или другая плёнка: с завода выходят сталевары… Они тоже перевыполнили все разумные нормы выработки. Или: на ткацкой фабрике между десятками станков кружит хрупкая девушка - она одна справляется с работой, которую обычно выполняют десять или даже больше человек… Все эти люди, хотя и выглядят усталыми, счастливы. Но человек счастлив только тогда, когда он удовлетворил своё "Ich will". Выполненное "Du sollst" счастья не приносит, оно приносит только осознание усталости и тревожное ожидание - что ещё нужно будет делать? Может, на этот раз от меня отстанут? Все эти люди, которых сейчас мы можем видеть только на ветхой киноплёнке, работали как "одержимые", потому что у них была Идея. Они верили в неё. Это было подлинное "Arbeit macht frei". Идея, обещанное ею "светлое будущее", в итоге оказались недостижимыми, но это уже другой вопрос, который мы не будем обсуждать. Да и не хотим. Единственное, что отметим - великое разочарование, похоже, у нас навсегда отвадило работающего человека от самоотдачи на своём рабочем месте. Идейному стахановцу на смену пришёл раб, думающий лишь о том, когда же закончится рабочий день, и сколько ему заплатят за его вы-раб-отку. Пускай во второй половине 30-х годов и было уничтожено больше всего (вроде бы ни в чём не повинных) людей, но, тем не менее, именно в тот период у нас и был подлинный социализм. Стахановское движение было пиком социализма, его триумфом. На рабочих местах были творцы, твёрдо уверенные в своём деле, в своей Идее и в самих себе. Социализм оказался возможен только тогда, когда господствовало свободное и чуть ли не экстатическое "Ich will", но не сковывающее по рукам и ногам бюрократическое "Du sollst". Люди верили в идею, в её будущее, поэтому им и не нужно было никаких "ты должен". У нас была всё-таки великая эпоха.

Лондон, похоже, интуитивно чувствовал эту так по-капиталистски рабскую сущность социализма. И несмотря на долгие годы работы на социалистическую идею, где-то в глубине души он никак не мог поверить в незыблемость принципов этой идеологии и уж тем более принять их. В конечном итоге, он всё-таки и вышел из своей партии. Совершить этот шаг ему было тяжело, ещё тяжелее - оправиться от него. Всё-таки есть какая-то связь между этим событием и тем фактом, что в тот же год Лондон ушёл и из жизни - причём, версия самоубийства является не такой уж и необоснованной. Да и был Лондон, надо отметить, несколько странным социалистом. Например, чего только стоит один из кирпичиков, из которых было сложено здание убеждений писателя: "Социализм - не идеальная система, задуманная для счастья всего человечества; она уготована лишь для благоденствия определённых родственных между собою рас. Её назначение - увеличить мощь этих избранных рас, с тем чтобы, вытеснив более слабые и малочисленные расы до полного вымирания, они завладели бы всей землёй" ⁸. Нет, разумеется, Лондон не был каким-то "оголтелым расистом". Какой уж там расизм: кормилицей и "приёмной матерью" маленького Лондона была негритянка, мало этого, она так и осталась его другом на всю жизнь - много позже она ухаживала за тяжело больной дочерью Лондона, а потом Джек предоставил ей на попечение свою престарелую мать… Но даже эта многолетняя близость представителя расы с другим цветом кожи не смогла подвести писателя к признанию равенства всех рас - почерпнутая в молодости у Киплинга идея о превосходстве англосаксонской расы была, что называется, одной из "идей фикс" писателя.

Индивидуализм Лондона тоже никак не мог быть сопоставлен с социалистическими идеалами, и уж тем более мирно сосуществовать с ними. До той поры, как обратиться в социализм, Лондон был, по его же собственным словам, "ярым индивидуалистом" ⁹. Это факт несомненный. Но дело в том, что индивидуалистом Лондон остался и в лагере социализма. Разумеется, в его общественной и пропагандистской жизни это не проявлялось ни коим образом, зато в личной - практически на каждом шагу. И уж тем более - в творчестве: все герои, которые удались писателю лучше всего (в первую очередь это касается произведений о Севере и море), были отпетыми индивидуалисты. Даже его социалисты были большей частью асоциальны, они были скорее безнадёжными бунтарями, нежели революционерами, несущими свободу и счастье всем остальным людям. Как, например, тот же Эрнест Эвергард из "Железной пяты". Кстати, Джордж Оруэлл заметил по поводу этого романа: "Лондон предсказал фашизм, потому что в нём самом была фашистская жилка или, во всяком случае, ярко выраженная склонность к жестокости и почти непреодолимая симпатия к сильной личности" ¹⁰. Не больше, не меньше.

Советские критики постоянно сокрушались из-за этих "социалистических недочётов" Лондона и обожали нравоучительно подчёркивать, что подобные лондоновские уклоны в ересь являются непосредственным следствием его увлечения Ницше и Спенсером. Самоучка, мол, и всё в таком духе. Классическое "дурное влияние на неокрепшее сознание", короче говоря. Впрочем, эти идеологизированные критики тут же спешили снисходительно констатировать, что в итоге Лондон всё-таки "покаялся" - по его же собственным словам: "«Мартин Иден» и «Морской волк» развенчивают ницшеанскую философию, а этого не заметили даже социалисты" ¹¹. Эти слова Лондон занёс в свою записную книжку за несколько дней до самоубийства. Вообще-то влияние Ницше на творчество Лондона и его след в литературных произведения - предмет для отдельного разговора, но вывод из него в конечном итоге можно сделать только один: и "Морской волк" (1904), и "Мартин Иден" (1909), равно как и сам жизненный путь Лондона - это не "разоблачение ницшеанства", но правдивое изображение трагической несовместимости ницшеанца и того, что принято называть "обществом". Впрочем, для некоторых это-то и есть "разоблачение"… Но неужели тогда человеческая жизнь - это лишь общество? Разумеется, нет. Общество - это "Du sollst". Личность - "Ich will". Там, где есть общество - там нет Личности. Обратное тоже верно.

Джонни, а, стало быть, и сам Лондон, поступил как истинный ницшеанец, бросив рабство и устремившись в путь (между прочим, впервые "Отступник" был опубликован в сентябре 1906 года, т. е. уже после "разоблачительного" "Морского волка"). Найдётся ли кто-нибудь из читателей, кто бы не одобрил поступок этого маленького бунтаря? Вряд ли - человеку, который возмутился бы поступком Джонни, просто не пришло бы в голову читать Лондона. Ибо это миры (т. е. миры ретрограда-моралиста, обозначим так нашего второго гипотетического персонажа, и собственно Джека Лондона), которые не могут пересечься ни при каких обстоятельствах. У читателя не возникает даже жалости и сочувствия по отношению к оставшимся без кормильца матери Джонни и его младших братьев и сестёр (а в книге даже нельзя найти указания на их точное число!). Читатель забывает о них сразу, как только они сходят со сцены. Читатель всецело на стороне Отступника. Удивительно ли это? Разумеется, нет: читатель знает, читатель просто уверен, что Джонни прав, и в глубине души ему остаётся только сожалеть, что он не может поступить точно так же.

Несомненно, из всех своих автобиографических и около-автобиографических произведений Лондон придавал "Отступнику" особое значение: ведь поступок Джонни - это то, с чего собственно и начался Лондон-писатель. Уже в тот момент, когда "паровоз дал свисток", а "Джонни лежал в темноте и улыбался", судьба его была предрешена - раб-отать он не будет, он будет работать. Лондон пометил этот на первый взгляд невыдающийся рассказ небольшим стишком, помещённым в качестве эпиграфа. Дело в том, что именно это полушутливое четверостишие (сам Лондон всегда был материалистом, поэтому слово Господь (Lord) он мог произносить только шутя), превратившееся для рассказа в молитву обречённого раба, являлось девизом творческой деятельности писателя - оно даже висело у него над рабочим столом:

Между прочим, трансформация этого жизнеутверждающего девиза творца в унылое бормотание "рабочей скотины" лучше всего проявляется при сравнении русских переводов этого четверостишия. Если в биографии Лондона мы читаем: "С постели вставая, берусь я за дело - / О господи! Только бы не надоело. / А если я к ночи в могилу сойду, / О господи! Дай сохраниться труду" ¹³, то в самом "Отступнике" мы сталкиваемся с принципиально иным настроением декларирующего эти простенькие строчки: "Вот я на работу дневную иду, / Господь, укрепи мои мышцы к труду, / А если мне смерть суждена, я творца / Молю дать работу свершить до конца" ¹⁴. Причём, ни один из переводов нельзя назвать неточным…

Но в оригинале-то текст один и тот же - смысл и интонация, с которой его стоит читать, становятся ясными только исходя из контекста. Это английское четверостишие, которое, будучи прикреплённым над рабочим столом творца, является настоящим гимном "Ich will", а поставленное эпиграфом к "иллюстрации к словам Маркса" преобразуется в тоталитарное "Du sollst", есть та едва заметная чёрточка в русском языке, которая символизирует грань, при ближайшем рассмотрении оказывающейся пропастью - пропастью между раб-отой и работой, между рабством и свободой. Но - мы снова возвращаемся к уже затронутой теме - кто сказал, что пропасть эта непреодолима? Пропасть преодолима - коли её можно заменить какой-то пустяковой чёрточкой. Пропасть преодолима, ибо "в человеке    т в а р ь    и    т в о р е ц    соединены воедино". А разве "тварь" может быть сильнее "творца"? Если она сейчас сильнее - о чём говорит, буквально кричит вся окружающая нас жизнь - то положение это явно ненормальное. Творец должен восторжествовать над тварью, "Ich will" - над "Du sollst".

¹ См. Ирвинг Стоун, "Моряк в седле", М., МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ, 1960, стр. 36. текст

² Там же, стр. 29. текст

³ Там же, стр. 37. текст

⁴ Фридрих Ницше, "Человеческое, слишком человеческое", аф. 283. // Фридрих Ницше, Сочинения, М., МЫСЛЬ, 1990, т. 1, стр. 390. текст

⁵ См. Фридрих Ницше, "Так говорил Заратустра": "Речи Заратустры", "О трёх превращениях". // Ук. изд., т. 2, стр. 18. текст

⁶ Фридрих Ницше, "По ту сторону добра и зла", аф. 225. // Ук. изд., т. 2, стр. 346. Разрядка Ницше. текст

⁷ См. Ирвинг Стоун, ук. соч., стр. 59. текст

⁸ Цит. по Ирвинг Стоун, ук. соч., стр. 171. текст

⁹ Цит. по Ирвинг Стоун, ук. соч., стр. 76. текст

¹⁰ Джордж Оруэлл, "Предисловие к сборнику рассказов Джека Лондона". // Джордж Оруэлл, "«1984» и эссе разных лет", М., ПРОГРЕСС, 1989, стр. 269. текст

¹¹ Цит. по А. М. Зверев, "Джек Лондон: величие таланта и парадоксы судьбы". // Джек Лондон, Сочинения, М., ПРАВДА, 1984, т. 1, стр. 10. текст

¹² Другой вариант этой строчки: "Now I wake me up to work". текст

¹³ Пер. М. Кан. текст

¹⁴ Пер. З. Адександровой. текст